Содержание:
Иранский кризис в последнее время чаще всего показывают через призму неконтролируемого роста цен и резкого падения курса национальной валюты, риала. Всё это продолжается не один месяц, но в начале 2026-го переросло в крупнейшие за десятилетия протесты. Сами по себе эти симптомы — не причина, а следствие структурных проблем. После 2018 года Иран оказался в состоянии, при котором национальная валюта формально сохраняется, но перестаёт выполнять ключевые функции. Какие уроки может извлечь из случившегося Казахстан, как сильно для нас важен опыт морского соседа и при чём здесь сырьевая экономика и субсидии, читайте в материале наш сайт.
2018 год. Иран перешёл в режим выживания
Этот год стал переломным для иранской экономики не случайно. Именно тогда после выхода США из ядерной сделки и восстановления санкционного режима резко сократились валютные поступления от экспорта нефти, был ограничен доступ к международным расчётам и финансовым рынкам, а национальная валюта оказалась под давлением. Экономика, которая до этого компенсировала структурные слабости за счёт сырьевых доходов и субсидий, лишилась внешней опоры. С этого момента приоритетом стало не развитие, а удержание базовой стабильности.
Инфляция с тех пор не опускалась ниже 40 % в год. В такой ситуации деньги перестают быть инструментом накопления капитала, а доходы не позволяют сохранить покупательную способность.
Параллельно происходило обесценивание риала. Если в 2018 году курс составлял около 100 риалов за тенге, то к февралю 2026 года он превышает 2400 риалов. Вдобавок появился большой разрыв между государственным официальным и рыночными курсами, что окончательно подорвало доверие к валюте — не только у граждан, но и у сторонних наблюдателей, включая немногочисленных потенциальных инвесторов.
Субсидии вместо решений: как Иран покупал время
В результате валютного и инфляционного давления иранские власти внедрили масштабную систему социальной поддержки. Субсидии на топливо, электроэнергию и социальные товары, прямые денежные выплаты и продуктовые купоны стали ключевым инструментом смягчения инфляционного удара по населению. Эта модель сработала скорее как временная опора, чем как постоянное решение.
Иран уже не старался победить инфляцию или стабилизировать валюту, а пытался компенсировать последствия — чтобы люди могли дотянуть до следующего месяца. В 2025 году власти запустили и расширили систему электронных продуктовых купонов. Гражданам с низкими и средними доходами начисляли до пяти миллионов риалов на человека, в пересчёте это чуть больше пяти долларов. Деньги можно было потратить только на ограниченный набор товаров по фиксированным государственным ценам. В список входили базовые продукты: мясо, курица, яйца, молоко, масло, рис, сахар. А в начале 2026 года в связи с нарастающими протестами власти пообещали гражданам выплаты по семь долларов в месяц (в эквиваленте). По задумке правительства Ирана, такая система должна была снизить социальное напряжение, но протесты продолжились. Подавить их удалось лишь ценой больших жертв среди населения. По многочисленным свидетельствам, силовики стреляли на поражение во всех, кто, по их мнению, имел хоть какое-то отношение к беспорядкам.
Этот опыт для нас особенно важен, поскольку в Казахстане работают схожие инструменты субсидирования. У нас они направлены на поддержку производителей, сельского хозяйства и торговых сетей. Последняя составляющая далеко не всегда приводит к результату, на которое рассчитывает государство, о чём мы подробно писали в материале «Государство сдерживает цены на продукты? Почему реальность не бьётся с официальной статистикой».
При этом субсидии сами по себе не являются злом — в краткосрочной перспективе они позволяют сгладить социальные шоки. Вопросы возникают, когда они превращаются в постоянную замену структурных решений.
Валюта — не главная причина кризиса
В Иране, несмотря на все меры поддержки, реальные доходы продолжали снижаться, уровень бедности рос, а зависимость значительной части общества от государственных трансфертов усиливалась. Мы обратились за комментариями к отечественным экономистам, чтобы понять, почему в этой ситуации экономические инструменты перестали работать и насколько иранский опыт сопоставим с казахстанским. Однако в ответах чаще звучали оговорки о сложности региональной специфики и отсутствии достаточной базы знаний для выводов.
В итоге стало очевидно, что ключ к пониманию происходящего лежит не столько в экономике, сколько в политике. Именно поэтому мы обратились к политологу Алмасу Аубекерову.
«Ситуация в Иране сегодня — симптом глубокого системного износа политической модели. Падение риала, инфляция и рост социального недовольства не являются самостоятельными причинами происходящего, а выступают отражением более фундаментального кризиса доверия между обществом и государством, усугублённого многолетней санкционной изоляцией и конфронтационной внешней политикой».
По словам Аубекерова, валютный кризис в Иране нельзя сводить к плохой экономике или давлению рынка. Он отражает утрату доверия к самой системе управления.
«В условиях, когда государство не способно предложить обществу ни экономический рост, ни социальный контракт, ни убедительную внешнеполитическую победу, валюта становится индикатором утраты доверия ко всей системе управления».
По словам политолога, санкции стали не случайным внешним фактором, а прямым следствием выбранной модели развития:
«Иранская экономика находится под санкционным давлением не как побочный эффект, а как прямое следствие выбранной модели развития. В этой модели внешнеполитическая мобилизация и образ постоянного врага являются ключевым источником легитимности власти».
Когда этот ресурс начал исчерпываться, падение курса риала, рост цен и протесты перестали рассматриваться как временные кризисы и превратились в угрозу для всей системы. При этом у власти не осталось рабочих инструментов, которые позволили бы стабилизировать ситуацию.
«Иранский режим — в отличие от многих авторитарных систем — не обладает гибкостью для институциональной адаптации. Теократическая конструкция жёстко замыкает политические решения на религиозную вертикаль, где любые попытки реформ неизбежно вступают в конфликт с самой основой власти».
Иранский опыт — предупреждение, а не приговор
Случай Ирана не стоит рассматривать в качестве универсального. Ключевую роль в том, что происходит с республикой, играет крайняя идеологизированность её государственной системы. И это отличает Иран от большинства развивающихся стран, богатых природными ресурсами.
«Иран демонстрирует не универсальный сценарий кризиса развивающихся стран, а пределы жизнеспособности закрытой идеологизированной системы в условиях глобальной взаимозависимости. Именно это, а не колебания валюты или отдельные социальные протесты, и является ключевым содержанием происходящего»,подытожил Аубекеров.
Глобализация мировой экономики, о которой говорит политолог, создаёт риски для потенциальных партнёров Ирана, к которым мог бы относиться и Казахстан, старающийся придерживаться многовекторного подхода при выстраивании внешних связей. Активная торговля и совместные проекты с Исламской республикой чреваты санкциями. В нынешней ситуации о них приходится задумываться даже чаще, чем обычно.
Заявления президента США Дональда Трампа о возможном введении пошлин в 25 % против стран-партнёров Ирана, выглядят прямой угрозой для экономик, глубоко встроенных в мировую торговлю. Для Казахстана такие риски несоразмерны потенциальной выгоде. Это хорошо видно из официальной статистики. По данным БНС за январь-ноябрь 2025 года, торговый оборот Казахстана с США составил 2,82 млрд долларов, тогда как с Ираном — около 396 млн долларов. Разница — почти в семь раз.
При этом отказ от рискованных шагов не означает утраты интереса к сотрудничеству. Иран остаётся для Казахстана значимым партнёром сразу по нескольким направлениям. В частности, при обсуждении строительства морского хаба на Каспийском море основная часть расчётов связана с иранскими транзитными маршрутами и логистикой южного направления. Кроме того, ещё с конца 1990-х годов Казахстан рассматривает Иран как стратегического партнёра в нефтяной сфере (хотя в статистике БНС Ирана среди покупателей казахстанской нефти в 2025 году нет).
Однако именно этот статус делает подход к сотрудничеству особенно осторожным. Даже при наличии интереса и долгосрочных проектов Астана проявляет прагматизм.